Бесплатные виртуальные обнимашки
Название: Finally Woken
Автор: Vikki R
Переводчик: Ильфорте_Гранц (Психо-Заэль)
Фэндом: Звёздные Войны
Пейринг: Вейдер/Люк
Рейтинг: R
Жанры: слэш, ангст, POV
Предупреждения: OOC, инцест
Описание: Энакин ждал слишком долго. Люк за это поплатился.
читать дальшеТрудно уснуть, когда твоё сердце разбито на части. Мой разум наполнен воспоминаниями, которые разрывают мою голову, словно битое стекло. Мои руки трясутся. Я хочу уйти, я хочу убежать, я хочу разорваться на куски — но я слишком устал. Мое тело, уставшее и измученное, утопает в кресле, а мой разум жалуется на несправедливость судьбы.
Трудно уснуть — но легко найти момент покаяния в своей памяти. Перематываю время назад, и возвращаюсь в тот момент своей жизни, когда я слишком долго ждал — ждал целую вечность.
— Отец!
Я до сих пор слышу, как он зовёт меня.
— Отец! Прошу!
Я до сих пор вижу боль и ужас на его лице, слышу слова, будто бы наотмашь бьющие меня по лицу. Молнии, змеящиеся по его телу, и этот невыносимый запах — запах гари — пронзают меня насквозь. Он кричит мое имя, а я жду — жду, когда Палпатин будет настолько поглощен убийством моего сына, что не заметит, как я предам его.
И тогда наступает момент, когда я должен действовать, когда я должен схватить Сидиуса и остановить его. Но я остаюсь на месте. Я не делаю ничего. Я по-прежнему смотрю на своего умирающего сына бесстрастными визорами маски. Потому что этот запах — горящей плоти, едкий и жестокий — из-за него все мои чувства кричат от ужаса, побуждая меня убежать, спастись любой ценой. И я чувствую, будто сам горю — чувствую огонь Мустафара вокруг моих ног, слышу жуткий свист, когда пламя перешло на мои волосы и зажгло их с лёгким треском.
И скованный этими воспоминаниями и ужасом, я не решаюсь.
Это могло длиться считанные секунды или гораздо дольше, но когда я прихожу в себя, Люк уже не двигается, а Палпатин ... смеется. Он внимательно наблюдает за мной, его глаза сияют ... Неужели он считает это развлечением? Его забавляет мой провал, смерть моего сына? Праведная ярость поглощает меня, и когда я чувствую, что вновь могу двигаться, я хватаю Палпатина, поднимаю его вверх, подношу его к шахте и бросаю вниз. Затем я поворачиваюсь к моему сыну, лежащему неподвижно.
Когда я впервые прикоснулся к нему, перевернув его на спину и лихорадочно проверив пульс, меня ударило током и дыхание сбилось от боли, и я подумал, как мала эта боль, по сравнению с той, от которой пострадал Люк. И все же, несмотря на молнии Палпатина, Люк, лежа в позе эмбриона в зале Звезды Смерти, выглядел не так плохо, по сравнению с тем, как он выглядит сейчас, в медицинском отсеке.
Его лицо было спокойным. Он был расслаблен, будто радовался, что всё, наконец-то, закончилось. А я... Мне хотелось выть от ярости.
Я унёс его оттуда. Я взял его на руки, затащил в шаттл, и улетел. Но было уже слишком поздно. Я прикрепил к нему медицинские датчики, поставил капельницу, и остался дежурить возле его постели. Он так и не пришёл в себя.
Я прилетел к повстанческому медицинскому кораблю. Разумеется, они взяли меня под стражу, — но они позаботились о Люке. После долгих дебатов, мне разрешили навещать его, но я не должен был покидать своей комнаты или палаты сына без сопровождения. Меня это совершенно не волновало — зачем мне куда-то идти, когда центр моего мира здесь, просыпает свою жизнь?
Он не приходил в себя в течение двух дней. Он не двигался. Его ожоги тщательно обработали, но он по-прежнему был без сознания. Повстанцы не знают, почему. Но я знаю.
Потому что я ждал слишком долго.
Он пожертвовал ради меня своей душой. Но несмотря на все мои усилия, мою силу, мои желания — я не могу позвать его обратно.
— Вейдер?
Только благодаря годам самоконтроля, я не вздрагиваю от неожиданности. Поглощённый воспоминаниями, я не заметил медика Альянса, стоящей надо мной и глядящей на меня сверху вниз. Её взгляд был твердым и холодным — она меня ненавидит. Я чувствую исходящее от неё отвращение.
— Что вам нужно? — спрашиваю я довольно-таки резко, устав от вежливости.
Она бросает на меня брезгливый взгляд:
— Нам нужно, чтобы вы вернулись в свою комнату.
Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы рефлекторно не ответить отказом.
— Зачем? — спрашиваю я вместо этого.
Она удивлённо изогнула бровь.
— Мы должны искупать капитана Скайуокера, — сухо отвечает она. В моём воображении сразу же вспыхивает картина: безэмоциональные медицинские дроиды грубо и нескромно раздевают Люка и моют его, воспринимая его тело как вещь, манипулируя им, как дети, играющие в ванной с тряпичной куклой.
И я не могу... не могу этого допустить. Я встаю, чувствуя, как тянется каждая мышца в моём теле, и заявляю:
— Это не так уж и необходимо.
Женщина в шоке. Она чувствует себя оскорблённой.
— Его процедура лечения бактой изменилась, ему нужно...
— Я понимаю это, — говорю я, пытаясь сделать свой голос одновременно мягким и настойчивым. Тёмная Сторона всё ещё сильна во мне: она хочет, чтобы я заставил человека сделать то, что мне нужно — но я сдерживаюсь.
— Я сам искупаю его.
Она снова смотрит на меня в шоке:
— Вы... Вы... — заикается она, — Вы не можете!
Я хватаюсь рукой за изголовье кровати Люка — наполовину, чтобы удержаться в вертикальном положении, наполовину, чтобы быть ближе к нему. Его глаза по-прежнему закрыты, и я мечтаю вновь увидеть, как они светятся ярким синим цветом.
— Почему?
Она в замешательстве. Она оглядывается назад, на своего дроида-помощника и ассистентов, но не находит там ответа.
— У вас нет разрешения...
Я не смог сдержать раздражённого фырканья.
— Мне не нужно чьё-либо разрешение, чтобы искупать собственного сына, — едко отвечаю ей.
Это напоминание — что он мой сын — кажется, помогает ей сосредоточиться. Она кинула на меня взгляд, по-прежнему полный ненависти, прежде, чем кивнуть.
— Хорошо, если вы думаете, что можете с этим справиться, пусть будет так.
Это было сказано явно для того, чтобы уязвить меня. Я не позволю этому замечанию задеть меня, я вполне удовлетворён тем, что мне позволили это сделать.
— Оставьте мне всё необходимое и уходите, заперев за собой дверь, — говорю я, на этот раз пропуская Силу через голос. Я предполагаю, что меня не должны оставлять наедине с мальчиком — но с помощью Силы я убеждаю её проигнорировать это. И она уходит, закрыв за собой дверь, оставив меня наедине с сыном.
Моим сыном.
Я протягиваю к нему свою целую, левую руку, и касаюсь его щеки. Он... холодный. Тепла, которого я ожидал, нет. Датчики в моей ладони несовершенные и устаревшие, но они всё равно должны ощущать тепло.
Нахмурившись, я провожу пальцами по его лицу, проследив линию челюсти, разгладив морщинки на лбу. Там тоже нет никакого тепла. Его пульс под моими пальцами бьётся очень медленно.
— Мне так жаль, сын, — бормочу я, а в ответ мне лишь тишина.
И чего я ожидал? Что он проснётся от моего прикосновения, как мифический герой? Встанет, когда я позову его?
Медленно я отстегнул крепежи кровати, на которой он лежал. На нём лишь больничная пижама, и я могу видеть его тело сквозь тонкий материал. Снять с него верхнюю часть одежды оказалось трудно — моя правая рука не была заменена, поэтому я притянул мальчика к груди, удерживая его на месте культёй, в то время как правой рукой снимал с него рубашку.
Но даже тесно прижав его к себе, я не смог почувствовать в нём ни капли тепла. Оглушённый чувством вины, тяну его поближе ко мне, обнимаю; эмоции вот-вот разорвут мне грудную клетку. Это больно — знать, что всё это моих рук дело, что это я виноват в том, что тёплый свет Люка погас. Это моя вина.
Моя ладонь гладит его волосы. Они очень мягкие и гуще, чем кажутся. Опускаю взгляд на безучастного Люка. Его лицо светится какой-то потусторонней, нереальной красотой, от которой у меня перехватывает дыхание.
— Мне так жаль,— повторяю вновь, но пустые слова утопают в тишине комнаты, ничего не меняя. Я осторожно поддерживаю затылок сына, и вновь вглядываюсь в его безмятежное лицо.
— Отец!
Воспоминания — мне не осталось ничего, кроме воспоминаний. Я закрываю глаза.
— Отец! Прошу!
Собственный разум наказывает меня.
Или мне только так кажется. Но что-то не даёт мне покоя, словно зуд в глубине сознания. Я открываю глаза — и вижу, как лицо Люка постепенно приобретает краски.
Надежда причиняет мне почти такую же сильную боль, как и отчаяние. Я снова касаюсь щеки сына и чувствую тепло, распространяющееся по моей ладони. Я замираю на мгновение, боясь даже дышать. Затем я аккуратно кладу сына обратно на кровать и зову его:
— Люк? Люк, ты меня слышишь?
Кроме более глубоких вдохов и выдохов, нет больше никакой реакции. Я опять касаюсь его лица, на этот раз накрывая пальцами его губы, чувствуя щекочущее дыхание. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент. Пальцем очерчиваю линию губ — его дыхание учащается, а я чувствую дрожь. Губы Люка теплеют под моими пальцами.
— Люк? — по-прежнему молчит. — Люк, я...
Тут я замолкаю, потому что моя рука переместилась с его губ к груди, и он вздрогнул в ответ.
/Люк?/
Мои пальцы рисуют узоры на его груди, и я чувствую его присутствие в моем разуме. Я чувствую его — он страдает, отчаянно нуждаясь в прикосновениях, в утешении, лишенный физического комфорта. И я принимаю решение — я снова тяну мальчика вверх, к моей груди, и сажусь рядом с ним на кровать. Он почти что лежит на мне, его голова покоится на моём плече, и я пропускаю его светлые пряди сквозь пальцы.
Напряжение или возбуждение проходит между нами. Моё или его — я не знаю, но это не похоже на то, что я испытывал раньше. Мне знакомо сексуальное удовольствие, похоть, хоть и прошло уже много лет с тех пор. Но здесь нет ничего подобного. Здесь всё сложнее. Глубже. Его желание знать меня, как отца, и моя жажда знать его, как сына. Узнать глубже, чтобы заботиться, и заботиться — чтобы любить.
/Отец?/
/Я здесь,/ — говорю ему по ментальной связи.
В моём сознании формируется картина — всё вокруг ослепительно, болезненно белое. Затем я начинаю различать силуэт Люка, блеск ослабевает, и я вижу, как он идёт ко мне с улыбкой на лице, он выглядит настолько чистым и невинным, что у меня перехватывает дыхание.
/Люк?/
Он посмеивается.
/ Да, это я./
Да, это действительно так, я понимаю это, взглянув на него. Это и правда Люк, только не во плоти, лишь его ментальный образ. На его теле нет шрамов, в его глазах нет отголосков боли и тяжких испытаний, через которые он прошёл — его глаза сверкают чистым светом, и я невольно задерживаю дыхание от восторга.
/Если ты думаешь, что это невозможно, то ты должен взглянуть на себя,/ — говорит мне сын, и я следую его совету. И вижу, что это не то тело, которое у меня сейчас — это я много лет назад.
/Я здоров, / — моя первая мысль. — /Это потому, что я тоже лишь ментальный образ./
Но прежде, чем я смог повнимательнее рассмотреть себя, Люк протягивает ко мне руку, повторяя мои собственные действия нескольким минутами ранее, и касается ладонью моей щеки.
/Ты вернулся ко мне. Спасибо./
Я накрываю его руку своей, крепче прижимая ладонь к лицу. Это ощущение — прикосновение кожи к коже — заставляет мои нервные окончания биться в экстазе.
/Думаешь, я бы бросил тебя там?/ — спрашиваю, глядя мальчику в глаза.
Люк качает головой
/Нет, я совсем не это имел в виду. Ты вернулся с Тёмной Стороны. Ради меня,/ — его глаза наполнились сиянием. — /Спасибо./
Мне нечего ответить. Всё, что я могу сделать — притянуть его ближе, обнять. Он обнимает меня в ответ, и я зарываюсь лицом в его волосы. Даже этот лёгкий контакт словно обжигает мою кожу, не чувствовавшую ничего, кроме безразличных прикосновений дроидов, в течение многих лет. Губы Люка прижимаются к ключице, и я чувствую, что он улыбается.
Потребность чувствовать больше, прикасаться, настигает меня неожиданно, и я делаю не совсем то, что собирался изначально — я притягиваю мальчика к себе и целую. Я ожидал, что он отступит, шокированный моими действиями, может быть, даже с отвращением, но он не делает этого — наоборот, он углубляет поцелуй, пальцами сжимая мои плечи, прижимаясь ко мне, будто пытаясь сплавить нас воедино.
И после первого касания горячего языка, мой разум взрывается. Каждый нерв кричит от этого странного, давно забытого ощущения. Кричит — и любит Люка. Я хватаю его за волосы, целуя яростно, дико, вкладывая в это действие все свои мысли, чувства и желания, и мой мозг перестаёт мыслить рационально.
Люк отстраняется первый, тяжело дыша. Он выглядит смущённым, но не стыдящимся.
/Я раньше никогда... / — начал он.
Но всё, о чём я могу сейчас думать, — "хочу большего". И, не дав ему закончить, я толкаю его на землю, а затем, склонившись над ним, прижимаюсь к нему всем телом, будто бы тоже хочу слиться с ним в одно целое.
/Отец... Энакин.../
Я так близок к нему, как будто наша связь — это мост между нами, поток мыслей и чувств. Это подавляет — физически, эмоционально, сексуально. Я словно на краю пропасти — мои нервы горят.
А затем я падаю вниз — мы падаем. Больше, чем оргазм — больше, чем просто физическое удовольствие. Чувствовать единение с Люком, узнавать его — словно утолить тот голод, терзавший меня с того самого дня, когда я впервые узнал о его существовании. Это ослепляет меня на мгновение. Всё, что я вижу — это чистый белый свет.
А потом...
Тяжёлое дыхание сквозь респиратор отдаётся неприятным эхом в ушах, и я понимаю, что видение закончилось. Кожа и пластисталь моего костюма давят на меня, сжимают тисками, дробя кости. Маска душит меня. Я задыхаюсь, респиратор превышает мощность, чтобы доставить больше кислорода. Но я чувствую...
— Отец?
Я чувствую себя по-глупому довольным.
Я смотрю на Люка, лежащего на моей груди — его глаза открыты, он улыбается.
— Ты вернулся ко мне, — говорю ему. — Спасибо.
Его глаза светятся любовью и пониманием.
Автор: Vikki R
Переводчик: Ильфорте_Гранц (Психо-Заэль)
Фэндом: Звёздные Войны
Пейринг: Вейдер/Люк
Рейтинг: R
Жанры: слэш, ангст, POV
Предупреждения: OOC, инцест
Описание: Энакин ждал слишком долго. Люк за это поплатился.
читать дальшеТрудно уснуть, когда твоё сердце разбито на части. Мой разум наполнен воспоминаниями, которые разрывают мою голову, словно битое стекло. Мои руки трясутся. Я хочу уйти, я хочу убежать, я хочу разорваться на куски — но я слишком устал. Мое тело, уставшее и измученное, утопает в кресле, а мой разум жалуется на несправедливость судьбы.
Трудно уснуть — но легко найти момент покаяния в своей памяти. Перематываю время назад, и возвращаюсь в тот момент своей жизни, когда я слишком долго ждал — ждал целую вечность.
— Отец!
Я до сих пор слышу, как он зовёт меня.
— Отец! Прошу!
Я до сих пор вижу боль и ужас на его лице, слышу слова, будто бы наотмашь бьющие меня по лицу. Молнии, змеящиеся по его телу, и этот невыносимый запах — запах гари — пронзают меня насквозь. Он кричит мое имя, а я жду — жду, когда Палпатин будет настолько поглощен убийством моего сына, что не заметит, как я предам его.
И тогда наступает момент, когда я должен действовать, когда я должен схватить Сидиуса и остановить его. Но я остаюсь на месте. Я не делаю ничего. Я по-прежнему смотрю на своего умирающего сына бесстрастными визорами маски. Потому что этот запах — горящей плоти, едкий и жестокий — из-за него все мои чувства кричат от ужаса, побуждая меня убежать, спастись любой ценой. И я чувствую, будто сам горю — чувствую огонь Мустафара вокруг моих ног, слышу жуткий свист, когда пламя перешло на мои волосы и зажгло их с лёгким треском.
И скованный этими воспоминаниями и ужасом, я не решаюсь.
Это могло длиться считанные секунды или гораздо дольше, но когда я прихожу в себя, Люк уже не двигается, а Палпатин ... смеется. Он внимательно наблюдает за мной, его глаза сияют ... Неужели он считает это развлечением? Его забавляет мой провал, смерть моего сына? Праведная ярость поглощает меня, и когда я чувствую, что вновь могу двигаться, я хватаю Палпатина, поднимаю его вверх, подношу его к шахте и бросаю вниз. Затем я поворачиваюсь к моему сыну, лежащему неподвижно.
Когда я впервые прикоснулся к нему, перевернув его на спину и лихорадочно проверив пульс, меня ударило током и дыхание сбилось от боли, и я подумал, как мала эта боль, по сравнению с той, от которой пострадал Люк. И все же, несмотря на молнии Палпатина, Люк, лежа в позе эмбриона в зале Звезды Смерти, выглядел не так плохо, по сравнению с тем, как он выглядит сейчас, в медицинском отсеке.
Его лицо было спокойным. Он был расслаблен, будто радовался, что всё, наконец-то, закончилось. А я... Мне хотелось выть от ярости.
Я унёс его оттуда. Я взял его на руки, затащил в шаттл, и улетел. Но было уже слишком поздно. Я прикрепил к нему медицинские датчики, поставил капельницу, и остался дежурить возле его постели. Он так и не пришёл в себя.
Я прилетел к повстанческому медицинскому кораблю. Разумеется, они взяли меня под стражу, — но они позаботились о Люке. После долгих дебатов, мне разрешили навещать его, но я не должен был покидать своей комнаты или палаты сына без сопровождения. Меня это совершенно не волновало — зачем мне куда-то идти, когда центр моего мира здесь, просыпает свою жизнь?
Он не приходил в себя в течение двух дней. Он не двигался. Его ожоги тщательно обработали, но он по-прежнему был без сознания. Повстанцы не знают, почему. Но я знаю.
Потому что я ждал слишком долго.
Он пожертвовал ради меня своей душой. Но несмотря на все мои усилия, мою силу, мои желания — я не могу позвать его обратно.
— Вейдер?
Только благодаря годам самоконтроля, я не вздрагиваю от неожиданности. Поглощённый воспоминаниями, я не заметил медика Альянса, стоящей надо мной и глядящей на меня сверху вниз. Её взгляд был твердым и холодным — она меня ненавидит. Я чувствую исходящее от неё отвращение.
— Что вам нужно? — спрашиваю я довольно-таки резко, устав от вежливости.
Она бросает на меня брезгливый взгляд:
— Нам нужно, чтобы вы вернулись в свою комнату.
Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы рефлекторно не ответить отказом.
— Зачем? — спрашиваю я вместо этого.
Она удивлённо изогнула бровь.
— Мы должны искупать капитана Скайуокера, — сухо отвечает она. В моём воображении сразу же вспыхивает картина: безэмоциональные медицинские дроиды грубо и нескромно раздевают Люка и моют его, воспринимая его тело как вещь, манипулируя им, как дети, играющие в ванной с тряпичной куклой.
И я не могу... не могу этого допустить. Я встаю, чувствуя, как тянется каждая мышца в моём теле, и заявляю:
— Это не так уж и необходимо.
Женщина в шоке. Она чувствует себя оскорблённой.
— Его процедура лечения бактой изменилась, ему нужно...
— Я понимаю это, — говорю я, пытаясь сделать свой голос одновременно мягким и настойчивым. Тёмная Сторона всё ещё сильна во мне: она хочет, чтобы я заставил человека сделать то, что мне нужно — но я сдерживаюсь.
— Я сам искупаю его.
Она снова смотрит на меня в шоке:
— Вы... Вы... — заикается она, — Вы не можете!
Я хватаюсь рукой за изголовье кровати Люка — наполовину, чтобы удержаться в вертикальном положении, наполовину, чтобы быть ближе к нему. Его глаза по-прежнему закрыты, и я мечтаю вновь увидеть, как они светятся ярким синим цветом.
— Почему?
Она в замешательстве. Она оглядывается назад, на своего дроида-помощника и ассистентов, но не находит там ответа.
— У вас нет разрешения...
Я не смог сдержать раздражённого фырканья.
— Мне не нужно чьё-либо разрешение, чтобы искупать собственного сына, — едко отвечаю ей.
Это напоминание — что он мой сын — кажется, помогает ей сосредоточиться. Она кинула на меня взгляд, по-прежнему полный ненависти, прежде, чем кивнуть.
— Хорошо, если вы думаете, что можете с этим справиться, пусть будет так.
Это было сказано явно для того, чтобы уязвить меня. Я не позволю этому замечанию задеть меня, я вполне удовлетворён тем, что мне позволили это сделать.
— Оставьте мне всё необходимое и уходите, заперев за собой дверь, — говорю я, на этот раз пропуская Силу через голос. Я предполагаю, что меня не должны оставлять наедине с мальчиком — но с помощью Силы я убеждаю её проигнорировать это. И она уходит, закрыв за собой дверь, оставив меня наедине с сыном.
Моим сыном.
Я протягиваю к нему свою целую, левую руку, и касаюсь его щеки. Он... холодный. Тепла, которого я ожидал, нет. Датчики в моей ладони несовершенные и устаревшие, но они всё равно должны ощущать тепло.
Нахмурившись, я провожу пальцами по его лицу, проследив линию челюсти, разгладив морщинки на лбу. Там тоже нет никакого тепла. Его пульс под моими пальцами бьётся очень медленно.
— Мне так жаль, сын, — бормочу я, а в ответ мне лишь тишина.
И чего я ожидал? Что он проснётся от моего прикосновения, как мифический герой? Встанет, когда я позову его?
Медленно я отстегнул крепежи кровати, на которой он лежал. На нём лишь больничная пижама, и я могу видеть его тело сквозь тонкий материал. Снять с него верхнюю часть одежды оказалось трудно — моя правая рука не была заменена, поэтому я притянул мальчика к груди, удерживая его на месте культёй, в то время как правой рукой снимал с него рубашку.
Но даже тесно прижав его к себе, я не смог почувствовать в нём ни капли тепла. Оглушённый чувством вины, тяну его поближе ко мне, обнимаю; эмоции вот-вот разорвут мне грудную клетку. Это больно — знать, что всё это моих рук дело, что это я виноват в том, что тёплый свет Люка погас. Это моя вина.
Моя ладонь гладит его волосы. Они очень мягкие и гуще, чем кажутся. Опускаю взгляд на безучастного Люка. Его лицо светится какой-то потусторонней, нереальной красотой, от которой у меня перехватывает дыхание.
— Мне так жаль,— повторяю вновь, но пустые слова утопают в тишине комнаты, ничего не меняя. Я осторожно поддерживаю затылок сына, и вновь вглядываюсь в его безмятежное лицо.
— Отец!
Воспоминания — мне не осталось ничего, кроме воспоминаний. Я закрываю глаза.
— Отец! Прошу!
Собственный разум наказывает меня.
Или мне только так кажется. Но что-то не даёт мне покоя, словно зуд в глубине сознания. Я открываю глаза — и вижу, как лицо Люка постепенно приобретает краски.
Надежда причиняет мне почти такую же сильную боль, как и отчаяние. Я снова касаюсь щеки сына и чувствую тепло, распространяющееся по моей ладони. Я замираю на мгновение, боясь даже дышать. Затем я аккуратно кладу сына обратно на кровать и зову его:
— Люк? Люк, ты меня слышишь?
Кроме более глубоких вдохов и выдохов, нет больше никакой реакции. Я опять касаюсь его лица, на этот раз накрывая пальцами его губы, чувствуя щекочущее дыхание. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент. Пальцем очерчиваю линию губ — его дыхание учащается, а я чувствую дрожь. Губы Люка теплеют под моими пальцами.
— Люк? — по-прежнему молчит. — Люк, я...
Тут я замолкаю, потому что моя рука переместилась с его губ к груди, и он вздрогнул в ответ.
/Люк?/
Мои пальцы рисуют узоры на его груди, и я чувствую его присутствие в моем разуме. Я чувствую его — он страдает, отчаянно нуждаясь в прикосновениях, в утешении, лишенный физического комфорта. И я принимаю решение — я снова тяну мальчика вверх, к моей груди, и сажусь рядом с ним на кровать. Он почти что лежит на мне, его голова покоится на моём плече, и я пропускаю его светлые пряди сквозь пальцы.
Напряжение или возбуждение проходит между нами. Моё или его — я не знаю, но это не похоже на то, что я испытывал раньше. Мне знакомо сексуальное удовольствие, похоть, хоть и прошло уже много лет с тех пор. Но здесь нет ничего подобного. Здесь всё сложнее. Глубже. Его желание знать меня, как отца, и моя жажда знать его, как сына. Узнать глубже, чтобы заботиться, и заботиться — чтобы любить.
/Отец?/
/Я здесь,/ — говорю ему по ментальной связи.
В моём сознании формируется картина — всё вокруг ослепительно, болезненно белое. Затем я начинаю различать силуэт Люка, блеск ослабевает, и я вижу, как он идёт ко мне с улыбкой на лице, он выглядит настолько чистым и невинным, что у меня перехватывает дыхание.
/Люк?/
Он посмеивается.
/ Да, это я./
Да, это действительно так, я понимаю это, взглянув на него. Это и правда Люк, только не во плоти, лишь его ментальный образ. На его теле нет шрамов, в его глазах нет отголосков боли и тяжких испытаний, через которые он прошёл — его глаза сверкают чистым светом, и я невольно задерживаю дыхание от восторга.
/Если ты думаешь, что это невозможно, то ты должен взглянуть на себя,/ — говорит мне сын, и я следую его совету. И вижу, что это не то тело, которое у меня сейчас — это я много лет назад.
/Я здоров, / — моя первая мысль. — /Это потому, что я тоже лишь ментальный образ./
Но прежде, чем я смог повнимательнее рассмотреть себя, Люк протягивает ко мне руку, повторяя мои собственные действия нескольким минутами ранее, и касается ладонью моей щеки.
/Ты вернулся ко мне. Спасибо./
Я накрываю его руку своей, крепче прижимая ладонь к лицу. Это ощущение — прикосновение кожи к коже — заставляет мои нервные окончания биться в экстазе.
/Думаешь, я бы бросил тебя там?/ — спрашиваю, глядя мальчику в глаза.
Люк качает головой
/Нет, я совсем не это имел в виду. Ты вернулся с Тёмной Стороны. Ради меня,/ — его глаза наполнились сиянием. — /Спасибо./
Мне нечего ответить. Всё, что я могу сделать — притянуть его ближе, обнять. Он обнимает меня в ответ, и я зарываюсь лицом в его волосы. Даже этот лёгкий контакт словно обжигает мою кожу, не чувствовавшую ничего, кроме безразличных прикосновений дроидов, в течение многих лет. Губы Люка прижимаются к ключице, и я чувствую, что он улыбается.
Потребность чувствовать больше, прикасаться, настигает меня неожиданно, и я делаю не совсем то, что собирался изначально — я притягиваю мальчика к себе и целую. Я ожидал, что он отступит, шокированный моими действиями, может быть, даже с отвращением, но он не делает этого — наоборот, он углубляет поцелуй, пальцами сжимая мои плечи, прижимаясь ко мне, будто пытаясь сплавить нас воедино.
И после первого касания горячего языка, мой разум взрывается. Каждый нерв кричит от этого странного, давно забытого ощущения. Кричит — и любит Люка. Я хватаю его за волосы, целуя яростно, дико, вкладывая в это действие все свои мысли, чувства и желания, и мой мозг перестаёт мыслить рационально.
Люк отстраняется первый, тяжело дыша. Он выглядит смущённым, но не стыдящимся.
/Я раньше никогда... / — начал он.
Но всё, о чём я могу сейчас думать, — "хочу большего". И, не дав ему закончить, я толкаю его на землю, а затем, склонившись над ним, прижимаюсь к нему всем телом, будто бы тоже хочу слиться с ним в одно целое.
/Отец... Энакин.../
Я так близок к нему, как будто наша связь — это мост между нами, поток мыслей и чувств. Это подавляет — физически, эмоционально, сексуально. Я словно на краю пропасти — мои нервы горят.
А затем я падаю вниз — мы падаем. Больше, чем оргазм — больше, чем просто физическое удовольствие. Чувствовать единение с Люком, узнавать его — словно утолить тот голод, терзавший меня с того самого дня, когда я впервые узнал о его существовании. Это ослепляет меня на мгновение. Всё, что я вижу — это чистый белый свет.
А потом...
Тяжёлое дыхание сквозь респиратор отдаётся неприятным эхом в ушах, и я понимаю, что видение закончилось. Кожа и пластисталь моего костюма давят на меня, сжимают тисками, дробя кости. Маска душит меня. Я задыхаюсь, респиратор превышает мощность, чтобы доставить больше кислорода. Но я чувствую...
— Отец?
Я чувствую себя по-глупому довольным.
Я смотрю на Люка, лежащего на моей груди — его глаза открыты, он улыбается.
— Ты вернулся ко мне, — говорю ему. — Спасибо.
Его глаза светятся любовью и пониманием.
@темы: Звёздные Войны, Фанфик, Мне нефиг делать